«МЫ — НЕ СУДЬИ, МЫ — ВРАЧИ!»

Все люди болеют: кто реже, кто чаще. Иногда приходится поправлять свое здоровье в больничных стенах. И порой от уставшего лежать в стационаре можно услышать тоскливое: «Здесь просто невыносимо. Чувствую себя, как в тюрьме. Когда я уже выпишусь…» А ведь есть те, кто действительно лечится в тюрьме. Вернее, в колонии. Или, если уж быть совсем точными — в Республиканской больнице, расположенной на территории столичной ИК №1 ДИН МВД РБ. Убийцы и насильники, воры и мошенники здесь — просто обычные пациенты, которые получают полноценный медицинский уход и заботу врачей.

Справка «7 дней»

Республиканская больница ИК №1 (ул. Кальварийская, 36) — многопрофильная, существует уже более 50 лет. Располагается в двух трехэтажных корпусах. Рассчитана на 341 койку, сейчас там находятся 252 человека. Включает следующие отделения: два терапевтических (каждое на 60 коек), хирургическое (на 60 коек), дерматовенерологическое (на 50 коек), неврологическое (на 50 коек), психиатрическое (на 30 коек) и инфекционное (на 25 коек). Инфекционное отделение создано совсем недавно, в связи с тем, что в пенитенциарной (тюремной) системе увеличилось количество ВИЧ-инфицированных (их сегодня более 1000 человек). Через больницу проходят ежемесячно около 60 ВИЧ-инфицированных пациентов.
В больнице работают 40 врачей и около 100 медсестер. В среднем государство тратит на содержание в больнице одного осужденного пациента 500 тысяч рублей в месяц.

«Труд врача в тюрьме — не карьера, не профессия, а призвание. Ежели призвания нет, то не следует переходить порог тюрьмы и брать на себя бремя не по плечу».
Евгений Эйхгольц, старший врач Шлиссельбургской каторжной тюрьмы, доктор медицины. 1916 г.

…— Вот вы спрашиваете, как мы к ним относимся? Как к больным, которых нужно лечить, — говорит начальник больницы, полковник внутренней службы (ВС) Михаил Тушинский. Я беседую с ним в его кабинете, куда попасть «вольному» человеку довольно-таки непросто, но, как оказалось, все-таки возможно. — А как же морально-нравственная сторона? Они совершили преступление, а вы их лечите?
— Ну и что? Поймите, мы — не судьи, мы — врачи, — парирует Михаил Леонидович. — Ведь даже захворавшего осужденного, приговоренного к высшей мере, нельзя сразу наказать, сначала его нужно вылечить… Да, это не совсем обычное медицинское учреждение. У нас единственная больница в республике, где все врачи офицеры. Так что мы, образно выражаясь, — на передовой. Боремся с преступностью.
— Это каким же образом?
— Представьте, кто-нибудь из ваших родственников ляжет в больницу, а рядом с ним в палате будет находиться рецидивист. Приятно? Не думаю. А так они у нас, под надзором. Ведь у них своя субкультура, свои традиции и привычки. Я слышал, когда некоторые наши бывшие пациенты, отсидевшие срок, когда им некуда деваться, попадают в дома инвалидов или престарелых, возникают проблемы. Они сразу начинают наводить свои порядки. Так что, не дай бог эту культуру распространить на обычные клиники…
А давайте пройдемся по больнице, заглянем в отделения, заодно и побеседуем по дороге.
Решетки на окнах, бирки на койках…
Мы идем по узкому коридору. На первый взгляд, обычная больница: кабинеты, палаты, запах лекарств, белые халаты. Вот врач о чем-то беседует с медсестрой, мимо бредет обычный на вид старичок в поношенной пижаме. Но иллюзия быстро исчезает: повсюду решетки, то и дело рядом проходят неулыбчивые мужчины в форме и окидывают меня внимательным взглядом.
— Михаил Леонидович, у вас лежат осужденные из всех мужских колоний республики?
— Основная часть наших, «кальварийских».
— В больнице ведь и женщины работают. Они могут, если что, постоять за себя?
— Все наши врачи, в том числе и женщины, сдают зачеты по самообороне. Но я здесь вот уже 22 года и не помню, чтобы было какое-то ЧП, требующее подобных навыков.
Максимум драка какая-то и случалась между больными, не больше. У нас ведь здесь не санаторий, пациенты особенные. Но больше в любви объясняются прекрасному полу.
— Даже так?
— Конечно. Осужденные ведь мужчины. Некоторые пытаются знакомиться, но, конечно, личные отношения подобного рода у нас запрещены, вплоть до увольнения.
— Больные имеют возможность выйти на прогулку?
— Естественно. В больничном дворике. Там, кстати, этим летом фонтан сделал один осужденный, он в свое время даже стажировку в Италии проходил. Когда было тепло, там и рыбки плавали… У нас, я бы сказал, не прогулки, а в какой-то степени свободный режим.
— То есть осужденный может свободно перемещаться по больнице?
— Да.
— А если он, простите, матерый убийца?
— Для нас это не имеет значения. Вот если у него инфекционное заболевание — другое дело.
— И это никого не соблазняет подебоширить?
— У нас есть режимная служба, которая выявляет нарушителей, и провинившихся сразу же направляют обратно в колонию.
— Как часто пациентов навещают родственники?
— Раз в неделю у нас родительский день. В больнице разрешены кратковременные свидания, а к тяжелобольным разрешают зайти по распоряжению начальника колонии. Также по каждому режиму разрешено определенное количество посылок.
— Где готовится пища?
— У нас в зоне единая кухня, где для пациентов готовят диетические столы 7А и 7Б.
— Как с медикаментами?
— Здесь очень хорошее медицинское обеспечение. Особенно в последние годы. Но если родственники хотят передать какие-то лекарства, мы не против.
— А у вас были пациенты, которых приходилось лечить насильно?
— Мы никого насильно не лечим. Если пациент отказывается от лечения, мы его терпеливо наблюдаем, объясняем, иногда подключаем родителей. Бывали и такие случаи.
Белые тапочки, зеленый халат…
Мы пересекаем очередной мрачноватый решетчатый коридор.
— Ну вот, мы в психиатрическом отделении. Знакомьтесь, врач отделения, старший лейтенант ВС, психиатр Екатерина Никулина.
Я здороваюсь с милой привлекательной девушкой.
— Хотите, зайдем в палату к буйным? — подмигивает начальник больницы.
— Да не пугайтесь вы так, они у нас смирные. Вот, смотрите, какой спокойный парень. Ну здравствуй, как дела? — Екатерина обращается к непонятного возраста человеку в странном зеленом халате и почему-то белых тапочках. Он сидит на койке, неопределенно улыбается и молчит.
— А почему у него белые тапочки?
— Своих вещей у этого осужденного нет, вот и ходит в том, что нашли.
Я невольно задумываюсь, какое он совершил злодеяние и почему он здесь.
— Диагноз — это врачебная тайна, которую мы не сообщаем даже следователям по телефону. Только по официальным запросам.
— Совсем они у вас и не буйные…
— Ну так для этого и существует лечение, — улыбаются моему дилетантству врачи. — Палат, как видите, четыре, так что знаменитой «номер шесть» у нас нет.
— Да, не по-чеховски живем, — шутливо сокрушается Михаил Леонидович. Ладно, пойдемте дальше.
Мы заходим в каждое отделение. Все-таки, обычная больница, да и только. Капельницы, кушетки, каталки, оборудование… В хирургическом отделении я интересуюсь у заведующего Александра Шевчука, майора ВС:
— Вы соблюдаете какие-то меры предосторожности при операциях? Ведь не секрет, что среди осужденных много ВИЧ-инфицированных.
— Конечно. Вообще считается, что любой поступивший к нам больной может быть потенциальным носителем ВИЧ, поэтому мы работаем в двух парах перчаток. А уж если точно известно, что пациент болен этим недугом, то даже форма одежды другая: очки, фартуки, нарукавники.
Мы одним глазком заглядываем в операционную.
— Вот видите, сейчас идет операция в области оториноларингологии (по-простому, оториноларинголог – «ухо-горло-нос» — прим. автора). Вообще, за год мы проводим всего до 400 хирургических вмешательств. В неделю в среднем 15—20 плановых операций.
— А это наша реанимация, — продолжает экскурсию Михаил Леонидович. — Сейчас тут лежит пациент с желудочно-кишечным кровотечением. Отдельно за стеклом — реанимация для ВИЧ-инфицированных.
— Палат всегда хватает?
— Стараемся разместить всех. Ведь у нас нет возможности регулировать поступление больных. Прибыл этап в 30 человек, будьте добры — положите всех.
— В обычных больницах есть телевизоры, радио… А у вас?
— Был и у нас телевизор, но пришлось убрать. Все-таки культура наших осужденных оставляет желать лучшего. Так что им приходится довольствоваться радио в палатах. Сами виноваты… Вот, смотрите, палата в терапевтическом отделении.
— Почему она пустая?
— Сейчас время обеда.
Я оглядываюсь. Светлое просторное помещение. В два ряда стоят койки, застеленные серыми одеялами. На каждой — бирка с именем осужденного, возрастом и диагнозом. Возле каждой койки тумбочка. Что-то мне это напоминает. Тут мимо проходит очередной военный ВС, и меня осеняет. Казарма. Вот на что похожа палата в «колониальной» больнице…
— Ночью предпринимаются меры повышенной безопасности?
— У нас всегда меры повышенной безопасности, — получаю многозначительный ответ. — В больнице постоянно есть наряд: дежурный офицер и контролеры-прапорщики, которые совершают круглосуточный обход. В каждом кабинете есть кнопка сигнализации, на всякий случай.
— К вам ведь попадают известные, публичные люди: банкиры, политические деятели, директора заводов. Неужели и они лежат вместе с уголовниками?
— Да. Есть ряд особо опасных рецидивистов, которые приезжают к нам лечиться из учреждений закрытого типа, например Гродненской и Могилевской тюрем, или те, у кого пожизненный срок. Вот тогда они изолируются: существует спецпалата, оснащенная современной техникой, там круглосуточный неусыпный контроль.
— Слышала, к вам направляют на лечение и осужденных подростков. Наверное, их содержат в отдельной палате, чтобы не обижали взрослые?
— Нет, мы никого не выделяем. Наоборот, их опасно вместе размещать, потому что наши «детки» очень развиты и сами могут обидеть кого хочешь…
Сосновый гроб, Колодищенское кладбище…
— Да, у нас есть и морг, — отвечает на мой вопрос замначальника больницы Алексей Павличенко, майор ВС. — Как и в любой больнице, у нас пациенты иногда умирают. От разных заболеваний. На первом месте — смертность от сердечно-сосудистой патологии и онкозаболеваний.
Есть осужденные, которые убирают помещение морга. Таких немного, ведь чтобы там находиться, нужны и крепкие нервы, и спокойный характер.
— Всех умерших забирают родственники?
— 50 на 50. Печальная статистика, но такова реальность. Если покойный никому не нужен, его хоронит государство. Делается сосновый гроб, куда кладется телогрейка и все имущество, которое было у покойного осужденного: ложка, вилка, и так далее. А хоронят осужденных на специально отведенном месте на Колодищенском кладбище.
— Сколько у вас умирает людей?
— Приведу цифры. В июне этого года умерли два человека, в июле — четверо. В августе и сентябре — пятеро. В октябре — один пациент. В ноябре пока один человек — «сгорел» от СПИДа. Ничем мы ему помочь не могли. Молодой человек, 32 года, только что сел, получил пять лет за наркотики. Даже не догадывался, что болен. Узнал о страшном диагнозе уже у нас, и буквально за два месяца ВИЧ-инфекция перешла в СПИД. Мы направляли его на специальную врачебную комиссию, чтобы освободить досрочно, но суд отказал (позднее, сопоставив даты, пришла к выводу, что речь шла о сыне известного белорусского певца, — прим. автора).
Вообще, мы боремся за каждого пациента, невзирая на его срок и тяжесть совершенного преступления. Если нужно, вызываем специалистов. Были случаи, когда медсестра, болеющая сахарным диабетом, отдавала свое лекарство больному осужденному…Такова жизнь. Мы же все люди…
«У них свой срок, у нас — свой…»
— А вы знаете, как осужденные шутят? — усмехаются «колониальные» врачи. — Говорят, мол, вы такие же, как и мы. Тоже за решеткой сидите. Только ночевать домой ходите и отпуск у вас 30 суток.
Я покидаю больницу и напоследок, не удержавшись, коварно интересуюсь:
— Михаил Леонидович, а у ваших врачей есть оружие?
— Есть. Слово, — то ли в шутку, то ли всерьез говорит мне на прощание начальник больницы.
P.S. Кстати, в скором времени исправительная колония уже не будет «украшать» карту столицы: на ее месте планируют построить жилой микрорайон. «Переселят» и больницу, возможно, куда-то в район Ивацевичей (Брестская область). Кто там будет работать и каким образом смогут собрать необходимое количество квалифицированных врачей — пока неизвестно…

Ольга КОСТЮКЕВИЧ

http://7days.belta.by 22.02.07